Глава одиннадцатая. Лесной колдун.

Предыдущая глава.

Я тебя отвоюю у всех земель,
у всех небес.
Оттого что лес — моя колыбель,
и могила — лес.
Оттого, что я на земле стою
лишь одной ногой.
Оттого, что я о тебе спою —
как никто другой.
Марина Цветаева.

Гисборн не спал. Он прикорнул в стороне от всех, не чувствуя холода, но не спал, и внутри у него все горело. Он ждал света. Замок казался ему серебряным яйцом, чья скорлупа обжигала. Не прикоснешься к ней до зари — а хотелось.
Лихорадочный полусон стал удивительно привычен, как будто так и жилось всегда. В нем не было ни боли, ни усталости, ни влаги, ни снега, ни мороза, ни пронизывающего ветра. В нем была Цель, горевшая ярко и солнечно. Не так ли чувствовали себя герои баллад, когда выходили на дорогу за своим подвигом?
Вышла луна и снова скрылась за темные верхушки деревьев. Сменились часовые. Лагерь окоченело дремал, отогреваясь у костров, но огонь казался Гисборну отвратительно ярким.
Ночь тянулась, текла черной речной водой, и Гисборн видел, как она подходит к концу. Но в самое темное предрассветное время вдруг стало тихо, как будто мир вокруг умер, и тогда сэр Гай проснулся — от тишины, которая была оглушительна. Темная фигура рядом была ему знакома, и оттого четко различима в самой темной ночи. Гисборн рванулся встать, но его волосы примерзли к жухлой траве, и это было не так-то просто. Лед сковал его, не отпуская, и Гисборн зарычал от боли и ненависти.
Его враг откинул капюшон, и сэр Гай увидел бледное скуластое лицо. Что освещало его? Не луна, она давно скрылась. Дьявольский свет, белый и мертвенный.
— Уходи и забирай своих людей. — Гисборн вдруг понял, что никогда всерьез не присматривался к этому человеку. А теперь — просто не мог его разглядеть. Вполне четкий силуэт стирался из памяти как будто быстрее, чем запоминался.
«Я не стану убивать тебя, Гисборн, — сказал Робин, пряча руки в рукава. — Не велела та, которой предназначена твоя жизнь, да и не честно это было бы — здесь. Но предупреждаю. Убирайся из леса и оставь в покое старика Ли».
«Подойди, — прохрипел Гай. — Сражайся».

Элинор не спала всю ночь. Очаг погас, и дыхание спящих клубилось паром, от которого было жутковато. Она не вспоминала Робина, не представляла, как он. Просто цепенела в своей бессоннице, как муха в смоле. Время было вязким. Хотелось, чтоб уже настал рассвет и решилось хоть что-нибудь. Жизнь или смерть.
Но была только бесконечная ночь и храп Матушки Джейн, которая заглушала даже отца Тука.
Слуги улеглись по углам, а разбойники — все вместе, и в середине ночи пришли потревоженные было собаки, чтобы греться с людьми. Старый пес положил голову на бедро Элинор и тоже дремал, время от времени вскидывая чуткие уши.
Перед рассветом он вскинулся и завыл, и вой пронизал Элинор, как сотни стальных иголок, до самых костей. Ей казалось, что в секунду, которая миновала между первым воем пса, и пробуждением испуганных людей, уместилась вечность холодного кошмара. То, от чего встревожилась собака, надвигалось неодолимо, как зима. И Элинор кожей чуяла — вот-вот оно будет здесь.
— Черт, — простонал Малютка Джон, когда одновременно взвыли остальные собаки. — Что за…
Элинор, будто в бреду, поняла, что, наверное, он крестится. И ощутила, что только хуже от этого креста и от всего, что они пытаются делать. В окна ударил ветер, и ставень, который был прилажен хуже других, с грохотом упал на пол. Взбесившаяся внезапная буря грызла старые стены, и в такт ей завывали собаки. Не прекращая выть, они лезли под широкую деревянную лавку.
Как раз в этот момент в темный ужас плеснул слабый дрожащий свет — отец Тук ухитрился зажечь свечу, и она плясала в его руках.
«Господи боже мой, — рыдала Матушка Джейн, — господи боже мой».
«Дети мои, молитесь, — рыкнул отец Тук, и раскатистый его голос с трудом пробился сквозь вой животных и ветра, стоны и завывания. — Повторяйте …за мной».
Его никто не слушал. Собаки скулили. Холодный воздух обдирал глотку, как наждак. Элинор с трудом встала — ей все казалось, что она упадет, что ее бедная голова разобьется об пол, или лопнет от криков и ругательств. На подгибающихся ногах добираться до очага было дальше, чем до Ноттингема, но она добралась. Чернильные тени казались призраками, явившимися с того света. Они уродливо кривлялись, тянули к ней длинные руки, а она искала дрова, в лицо ей летела мелкая серая пыль, под которой томились угли. Надо было делать что-то простое, если не хочешь упасть и орать. Элинор дула на угли, и они чуть розовели, а потом снова гасли и становились темными. Не хватало света. Не хватало воздуха.
Потом она вдруг поняла, что кто-то помогает — во всю силу своих легких, и жар достает до лица, и плывет легкий дымок. Это был Скарлетт, такой же уродливый от бессонницы и страха, как тени на стенах. Такой же призрак, как они. Но дружественный, свой. Они не слышали друг друга, зато потом наконец занялась растопка.
Когда от дыма защипало в глазах, Элинор смогла слышать напевную латынь отца Тука — и стала повторять за ним, срывая голос. Дышать было трудно, еще труднее, но под ее руками разгорался огонь, и это почему-то значило, что они все еще не умрут. Снова, в который уже раз за последние дни.
Когда пламя запылало, она с трудом встала в рост, и ее движение повторил Скарлетт. Оба они держались на ногах неуверенно и ошалело смотрели друг другу в лицо.
Каким образом вдруг стало ясно, что Робина больше нет — Элинор не знала. Она видела перед собой серые глаза Бранвин, ее ночного кошмара, и почему-то это понимала. Погиб. В глазах Скарлетта, смотревшего на нее неотрывно, Элинор прочла то же понимание, и это было еще больнее. Она этого не сказала. Даже себе. Просто так как-то выходило, что надо быть вместо Робина, там, где это возможно. «Господи, я не могу!» — подумала она. И вслух крикнула, перекрывая дикий шум: «Скарлетт, а как им снаружи?». Скарлетт оскалился, его глаза, казалось, вспыхнули в темноте, как у кота — наверное, все-таки казалось. Он хлопнул Элинор по щеке, как мальчишку, который заслужил шутливой похвалы, и прорычал: «Отвратительно!».
Отец Тук все молился, а Скарлетт уже поднял ножны с мечом и колчан со стрелами. «Я не смогу», — подумала Элинор, делая шаг к лавке, чтобы взять лук. «Мамочка», — подумала она еще, прижимая к себе оружие, которым, в общем-то, почти не владела.
«Он сбрендил!» — сказал Малютка Джон, беря в руки дубину. Ветер с взвыл и поднял в очаге мутную золу, клубами швыряя ее в зал.
Открывать ворота было некому. Яростный ветер забивал рот и нос, могильный холод почти сразу проник до костей. Элинор не верила, что все это происходит с ней. Больше всего ей хотелось забиться в дальний угол и никогда оттуда не выходить, а ноги несли следом за другими. И — что самое нереальное — это была ее идея. Подхваченная Скарлеттом, не произнесенная.
«Слушайте, — прошипел Скарлетт, и Малютка Джон передал дальше — тем, кто никак не мог услышать из-за ветра и ужаса, — нам надо выйти — но не попасться этим на пути. Мы сможем улизнуть, как тени, можем ударить им в спину и спасти старого Ли, если только не попадемся».
«А если они везде?» — простонала Матушка Джейн, часто крестясь.
«Тогда не повезло», — отозвалась Элинор — чужим голосом, чужими непослушными губами.
Малютка Джон навалился на ворот, и ворота начали подниматься. Ветер заглушал скрип и скрежет, так что открывались они зловеще бесшумно, как пасть диковинного чудовища, и во двор сразу ворвался ветер — еще больше леденящего ветра.
Элинор никогда не могла бы сказать, что за отголоски она слышала, когда стены замка остались за спиной. У нее больше не осталось против этой темноты никакого оружия — даже креста. Она готова была поклясться, что не сразу вспомнила, как перекреститься. Но она могла все равно выйти в темноту и дойти до опушки леса. И надеяться, что это придаст ее крестному знамению двойную силу. Больше, собственно, надеяться было не на что.
В лагере впереди, том самом, который она с ужасом рассматривала со стены Аннслея, костры не горели. Их задул яростный ветер. Так что Элинор едва не вступила в еще тлеющие угли, а Малютка Джон споткнулся о чью-то ногу. Подкрасться или обойти лагерь у них отчетливо не получилось, до того искажала звуки и расстояния эта кошмарная ночь.
Споткнувшись, Малютка Джон громко выругался, звякнул металл, но ответа не было — никакого.
— Сдох, что ли? — они остановились, быстро развернувшись так, чтобы прикрывать друг друга, но боя не было. Уилл, у которого было кошачье зрение, двинулся вперед с мечом наготове. Тут уж было или прорываться в открытую, или…
Только, кажется, на пустыре перед замком, где стояли войска Гая Гисборна, не осталось живых и не сумасшедших. Они нашли только одного, еле различимый в чернильном мраке силуэт. Но он только закрывал голову руками и что-то неразборчиво бормотал.
И та, которая выступила из морока на опушку леса, была Элинор знакома. Серое платье серебрилось холодно и мертвенно, как снег перед глазами замерзающего — единственное светлое пятно в ночи, но какое! Робин погиб, и те, что охотились за его душой, пришли за его товарищами. Так подумала Элинор, и так подумал отец Тук, хрипло запевший молитву. А что сперва им попались люди Гисборна — так разве думает лесная нечисть, кого заводит в трясину?
Почему-то именно тогда, когда Бранвин в несколько широких шагов подошла ближе, когда ее одежды, колыхавшиеся совсем не в такт ветру, плыли по заиндевелой траве, Элинор вдруг почувствовала на щеке первую слезу — на миг, потом ее унес ветер. Робина нет, подумала она. Мир был бессмыслен, и, следовательно, что бы ни подумала Бранвин, она не имела власти — хотя бы над ней, над той, кого он звал Мариэн, и это имя было настоящим, как крещеное.
Элинор не видела лиц тех, кто пришел с ней. Но она чувствовала их, как родных, и осознавала, что один достал меч, другой крестится — и ни один уже не упал на колени и не побежал в ужасе. Их все еще спаивало воедино то, что было с Робином. И ее — с ними.
Медленно, очень медленно Элинор двинулась наперерез мертвенной Бранвин. И перекрестилась три раза, но главное было — встать лицом к лицу. Чтобы дать им время и силы. Она отчаянно жалела, что не расспросила Робина об этих существах получше — пока было время, пока он был откровенен.
Элинор хотела сказать: «Не трогай их!». Но слова смерзались в горле, и тепло вымерзало из тела так, что, казалось, вот-вот возьмется тонким льдом кожа. Так что она просто посмотрела на Бранвин — надеялась, что с вызовом.
Кажется, ее звали назад. Но история вступила свои права — одна из тех, которые так жутко было слушать в зимние сумерки, согревая озябшие пальцы в рукавах.
— Ты хочешь сказать, пичуга, что я их не трону? — произнесла Бранвин, и пар из ее рта не пошел.
Разлепить губы было сложно. Элинор не чувствовала земли, не слышала голосов. И даже ветра не слышала. Но спустя пару вечностей она все-таки смогла заговорить.
— Да, — короткое слово давалось тяжело, как длинная речь.
Бранвин рассмеялась.
— А что, интересно, ты сделаешь? А? Вчера в обморок падала, а сегодня глянь какая храбрая.
— Попробуй, — прошептала Элинор и сама удивилась слабости своего голоса, — узнаешь.
Бранвин сделала еще шаг ей навстречу. Потом — еще. Лицо ее было мечтательно, как у юной девушки, впервые идущей к причастию. Серое покрывало затеняло глаза и мело землю.
Элинор не сделала больше ни шагу, ни вперед, ни назад. Просто ждала ее. Она никогда в жизни ни с кем не ссорилась, не говоря уж о том, чтобы драться. Только надеялась, что у других будет время уйти. Хотя надежда была слабой — Элинор знала, что своих разбойники бросают неохотно. Но знала она также и то, что существам вроде Бранвин можно попробовать заговорить зубы. Надо только сообразить, как.

— Сражаться? У тебя волосы примерзли, — любезно сказал Робин. — Это очень обидно, правда?
— Иди к черту, трус, — ответил Гай, все не оставлявший попыток освободиться. — Будь ты проклят.
— А вот это ты зря, насчет труса, — спокойно отозвался Робин и наклонился над ним, выхватывая нож из-за голенища.
В один взмах он отсек примерзшие волосы, и Гай вскрикнул от боли. Робин спокойно отступил, давая ему возможность подняться и выхватить меч.
— Я обещал отпустить тебя — и отпущу, — сообщил он. — А ты попробуй меня убить, если сможешь.
Первый удар пришелся клинок в клинок. Робин пока не чувствовал усталости, потому что был еще не вполне человеком, не совсем собой. А вот Гисборн, измотанный попытками подняться и ужасом — задыхался.
Гисборн был — человек, и кошмарная ночь леденила его, как всякого человека. И не был он достаточно загнан в угол, чтобы наплевать на страх и лед внутри.
Робин позволил ему несколько отчаянных атак, всякий раз уходя в сторону. Он чувствовал траву под ногами не так, как Гисборн, и иней под подошвами — не так. И удар ощущал медленным, как древесный сок глубокой зимой. Может, и не в фейри было все дело — просто слишком много всего случилось, чтобы обычный поединок, пусть и в ночи, казался сложным.
— Руки зябнут? — спросил Робин, отступая снова — шаг и в сторону, как будто они танцевали. — А, Гай?
Гай выплюнул ругательство и снова атаковал. Правду говоря, Робина еще никто так не ненавидел. Виной ли волшебство или пережитый ужас, но ненависть показалась Локсли едва ли не пряной на вкус.
Он рассмеялся, как от хорошей шутки — и выбил меч из рук Гая, и наступил на него.
— Я говорил, ты зол и ошибаешься. Ты не готов, — сказал Робин, пинком отшвыривая благородное оружие назад. Острие его меча почти касалось шеи сэра Гая, но это была совершенно не победа, и Робину было странно осознавать, что противник не понимает этого, не чувствует, как он сам.
Робин сделал шаг навстречу и взглянул противнику в лицо. Он хорошо видел в темноте, а эта ночь обострила все чувства до предела. Ненависть и бессильная злоба — худшее, что Робин сам испытывал когда-либо. Ему вдруг стало жаль.
— Почему ты не убьешь меня, трус? — прохрипел сэр Гай.
— Потому что позже приходи, — ответил Локсли, сильно толкая его в грудь. — Позже. И подавись своим трусом сам.

— Может, скажешь еще «через мой труп»? — вкрадчиво спросила Бранвин. — Скажи это, ну пожалуйста.
— Лучше уходи, — Элинор перекрестилась, все еще неотрывно глядя в лицо этой странной женщины, от которой так веяло нездешним холодом. — Господь знает, что я могу, а что не могу. Зачем тебе проверять?
Бранвин не ответила. Но и не сделала ничего — просто стояла и смотрела, и Элинор показалось, что ветер стихает. По крайней мере, больше не рвет с плеч чужой великоватый плащ. Она вдруг ощутила холод в левом сапоге и подумала, где могла успеть намочить ноги.
— Вы сумасшедшие, — протянула Бранвин. — Мы могли бы сожрать вас всех и не подавиться, почему же вы вышли в ночь? Ни один смертный, если он в своем уме, так не сделает.
— А мы не в своем, — выпалила Элинор — сама не зная, как вдруг выскочили эти слова.
— То-то оно и видно, — ледяная рука протянулась погладить ее по щеке, как ребенка, и Элинор отпрянула, вскидывая руки, как будто готова была ударить. — А я люблю безумцев, — сообщила Бранвин. — Только они заслуживают жить.
— Не тебе судить, кто заслуживает, а кто нет, — резко ответила Элинор. — Оставь нас в покое. Мы не сдадимся.
— И правда, — произнес из темноты — а темнота наступала сразу же в двух шагах, и была непроглядна, почти знакомый звонкий голос. — Оставь моих людей. Ты сполна получила что тебе причиталось.
Тогда Элинор застыла, уронив нож — у нее в руках был нож? И перестала дышать.
— Роберт, — прошипела Бранвин. — Роберт. Да, конечно, — и почти с издевкой пропела, — правитель Шервуда.
— Ага, — Робин выступил из темноты — совершенно живой, это Элинор знала, хоть бы десять раз он казался призраком, хоть бы сто раз было не различить его лица. — Спасибо, что напомнила.

— Дура! — прорычал Скарлетт. — Куда полезла! Кто прется к нечисти вперед отца Тука, а!
Остальные молчали, и лица их серели, как наконец наступивший рассвет.
— Ну я же успел, — отозвался Робин, прижимая ее к себе. — И все сложилось как надо.
— Ты мог не успеть, — прошептала Элинор. — Мог.
— Да. Всегда можно не успеть, — помолчав с минуту, ответил ей Локсли. — И поэтому, Мариэн, ничего никогда нельзя откладывать на потом.
Лицо отца Тука было сурово — то ли оттого, что черты заострила усталость, и эта острота на пухлой роже монаха была так непривычна, то ли…
— Есть вещи похуже убийства и грабежа, — веско отчеканил он, сжимая крест.
— Есть, — просто согласился Робин. — Но я их не сделал.
Отец Тук ответил не сразу. Элинор даже показалось, что он вот-вот мешком свалится наземь. Но монах отдышался и кивнул.
— Тогда надо выпить, — по его некрасивому, усталому лицу расползлась нелепая, как трещина, но радостная улыбка.
— Надо, отче, — улыбнулся Робин. — Идемте все домой. Мы и так загостились.
Навстречу им из ворот замка вышел сэр Ли — он прихрамывал, но ни на что не опирался, держался прямо и твердо. Элинор избегала смотреть ему в лицо, поэтому видела большей частью темную потертую одежду безо всяких украшений. У нее немного рябило в глазах, и по серой шерсти плыли радужные круги.
— Если придут — вы знаете, как меня позвать, — сказал Робин. — Но сегодня точно не сунутся.
Сэр Ли молча кивнул.
— Спасибо вам, сэр Ли, — добавил Робин, и сэр Ли кивнул снова. — Мы уходим, хватит нам беспокойства.
Тем временем стало уже уверенно светло, и белые волосы сэра Ли на серой шерсти трепал легкий утренний ветерок. И зябко пробирало до костей всех, кто сражался и устал.
— Вы невежливы, — без всяких интонаций сказал сэр Ли. — Я уже велел накрыть столы. Победу празднуют.
— Вы сядете за стол с разбойником? — спросил Робин.
— С разбойником — нет, — ответил сэр Ли, пожимая плечами. — Но вы заставили разбойника убраться отсюда.
Робин был невозможен, как завтрашний день — и когда пришел из безумного мрака, и когда он обнял сэра Ли, и когда толкнул Элинор в плечо.
— Я принимаю ваше гостеприимство, сэр Ли. Моя правая рука — Скарлетт. Моя жена — леди Мариэн Хантингтон.
Повисла неловкая пауза. Потом сэр Ли поклонился.
— Хантингтон, — повторил он. — Стало быть, не все сдались на этом свете.
— Никто еще не сдавался из тех, кто жив, и кому не положено, — ответил Робин. — Парни, идемте хлебнем на дорожку.
Он все еще прижимал Элинор к себе, даже когда они двинулись. И в спину им бледный и измученный до синевы под глазами Малютка Джон ткнул пальцем.
«О, — потребовал он, — Мач, Фил, гоните монету. Я выиграл».
На продрогшем терне чернели последние ягоды. Элинор смотрела на них и не могла насмотреться. Она почти чувствовала их вязкий вкус во рту — не думала, что еще однажды увидит терн, голые ветки и рассветный лес. Замок сэра Ли, выстоявший под напором черного шторма, накрыла благословенная тишина.

Продолжение следует.

Facebook Comments