Глава четвертая. Состязание в меткости.

Предыдущая глава.

Состязание в меткости
Тверда рука и зорок глаз,
И приз за меткость мой.
Ведь я недаром в этот час
Всем сердцем был с тобой..
Вальтер Скотт

Англия, Ноттингем, октябрь 1190 года
— Ну, поглядим, щедр ли шериф, — сказал Робин, натягивая широченный заношенный капюшон, на вид — как будто из самой старой мешковины в мире. — Спорим, что приз не настоящий?
— Тебе не кажется, что это ловушка? — с сомнением сказал Уилл, глядя на эти приготовления.
— Кровь Христова, да конечно, ловушка! — обрадованно заявил Робин, старательно горбясь. Он говорил так, как будто беседовал с ребенком, наконец давшим правильный ответ на самый простой вопрос. — Конечно, ловушка. Давно мы не ели сыру из этой мышеловки, так и сноровку потерять недолго.
Гниловатая островная зима медленно подкрадывалась к тесному сумрачному городу, который стал за эти годы таким родным и таким ненавистным, накрывала его пасмурностью дня и кислыми, словно плохое пиво, холодными влажными сумерками ночи. И так день за днем, пока стены не посереют от влаги, пока не склонит лавочников в сон, пока не начнут ржаветь кольчуги и гулко вздыхать во мраке колокола… Робин привык к этому городу, как привык бы входить в клетку к дикому зверю — осторожно, без резких движений, почти самоубийственно близко к его оскаленной пасти.
— Кто со мной — идем! — выдохнул Робин, ощущая, как поет внутри натянутая до предела струна.
Мишени для соревнований уже стояли на просторном выгоне за городскими стенами, вокруг загородки толпился народ, и Робин не сомневался, что золотые кружки — его. Он не спешил выходить и называть себя. Уилл по его слову растворился с еще двумя разбойниками в толпе, и Робин не собирался показывать, что пришли они вместе. Пока лучники не спеша объявляли о своем желании поучаствовать, отбирали стрелы для разрешенных попыток и судачили о своем за натянутыми от любопытной толпы канатами, Робин прикидывал, сколько шерифовых людей может околачиваться в толпе.
От него шарахались — Матушка Джейн, подшучивая, сделала все, чтобы вид у Робина был тот еще. Его лицо производило впечатление не только старого и изможденного, но и испещренного всеми язвами на свете. Ореховый сок придал его коже темный цвет, а волосы покрывал густой слой обычной засохшей грязи. Cловом, отвратительней старикана вряд ли можно было сыскать во всем Ноттингеме.
На помосте под цветным навесом сидел шериф со своими домочадцами. Робин издали узнал его седоватую бороду, немного хищное лицо и еще вполне подтянутую, хотя и начинавшую грузнеть фигуру, облаченную в длинные темные одежды. Он рассматривал этого человека со всегдашним настороженным любопытством хищника, который юрко обшаривает свои охотничьи угодья. Он не испытывал ненависти, шериф, глава графства, не относился к тем избранным, кого Робин мог бы ненавидеть. Шериф был его костром, через который так радостно и немного жутко прыгать, его сухим и ровным ристалищем, где под ногу то и дело может подвернуться камень. Его привычным врагом, который в любой момент может отнять жизнь, но без которого где же взять воинскую славу? С такими чувствами робиновы норманнские предки высаживались на пока не захваченных берегах. Он только полагал, что графством можно управлять и получше, чем это делал теперешний шериф, и то главным образом потому, что думать так было приятно.
Королевский управляющий Ноттингема, толстяк Бартоломью Личфилд, чей тройной подбородок с крупной бородавкой тонул в меховом воротнике не по погоде теплого плаща, был Робину тоже знаком — и тоже не вызывал никаких особенных чувств.
«Ишь вырядился, — подумал Робин, — неужто меня встречать». Он подумал о том, что мог бы тогда уж почтенный управляющий и вина выставить, раз так его ждет, но вовремя себя одернул, чтобы не рассмеяться.
Робин еще раз окинул своих будущих противников долгим внимательным взглядом. Кажется, соглядатаев шерифа среди них не было — разве только вон тот, рыжий, жилистый, невысокий, как брат Скарлетта, весь в оспинах парень, левый глаз которого скрывала повязка, вылинялая то ли от стирок, то ли от солнца, но когда-то бывшая черной. Он прохаживался среди своих будущих противников, зубоскалил, улыбался девушкам и громко обещал, когда победит, выставить каждому кружечку в ближайшем трактире. Робин тут же записал его в пустомели, но на всякий случай решил глаз не спускать: в конце концов, не оденься он стариком — так тоже распускал бы перья.
Распорядитель турнира был отвратительным лучником — это Робин о нем знал, и ему доставляло какое-то извращенное удовольствие скрывать кривую улыбку, низко кланяясь этому бледному и хиловатому мужчине в ярко-желтой котте.
Робин тяжело хромал и заваливался на бок. Еще с детства он умел передразнивать и толстого трактирщика, и замкового эконома, и гостей отца, и служанку матери, худую, как жердь, Берту, очень похоже кося глазом и заламывая руки, словно только что убежало молоко. Говорили, что если его не осадить как следует, то быть ему не рыцарем, а шутом, и малолетнему Робину не раз здорово попадало за эту его склонность. Но он как будто все время чувствовал непреодолимый зуд, прекратить свои опыты не мог даже под угрозой наказания. Теперь ему удавалось отлично подражать каркающему голосу знакомого старьевщика.
— Дай-ка и мне попытать счастья, добрый господин, — прокаркал Робин, сгибаясь в неуклюжем поклоне и подобострастно глядя на распорядителя из-под своего рваного капюшона.
Тот расхохотался, и ему вторили претенденты на звание лучшего лучника, которыми уже почти верховодил рыжий. Скарлетт, оставшийся за спиной Робина в толпе, громко осведомился у почтенных горожан, видали ли они такого старого дурня.
— С вас, господа, не убудет, а я потешусь на старости лет, — умоляюще сказал Робин, снова низко кланяясь, да так, что едва не падал носом в утоптанную гуляющими горожанами лысую землю (носу Матушка Джейн при помощи теста придала кособокую горбинку).
— Да уж, иди, старик, потешься, — сказал распорядитель, — мы никому не отказываем.
— Благодарю, добрый господин, — Робин неуклюже поклонился.
— Ступай туда и готовься, — произнес распорядитель, брезгливо отворачиваясь.
Робин похромал в указанном направлении, все так же потешно заваливаясь на бок. Он даже подмигнул молодой горожаночке в коричневом платье, которая подошла слишком близко к ограде. Ее волосы скрывал белый головной убор, но по веснушкам Робин понял, что, скорее всего, и она рыжая или совсем белокурая. Он отвесил полный торжественной серьезности поклон, внутренне давясь от хохота, когда девушка в испуге отпрыгнула от каната и наступила на ногу щуплому лавочнику в закапанном воском фартуке.
Рыжий парень в оспинах криво улыбнулся, словно вежливо сдерживал смех. Постепенно лучники выстраивались вдоль линии, отмеченной простой веревкой, придавленной от ветра белыми камнями.
— А ветерок-то не благоприятствует, — заявил он.
Робин только усмехнулся, оставив замечание стрелка без ответа. Он занял свое место на позиции и принялся неторопливо натягивать тетиву, не забывая при этом горбиться и кряхтеть.
Тот, рыжий, тоже натянул свою тетиву, легко и быстро, словно плевое дело ему было гнуть неподатливое дерево. Осмотрел стрелы, шевеля губами, а потом подбоченился и застыл на своем месте. Был отличный осенний денек, распорядитель турнира громко вещал, шериф сидел на своем месте, теребя бороду и пересмеиваясь с какой-то приглашенной дамой. Робин ее, во всяком случае, не знал.
Наконец начали стрелять. Золотой круг в центре мишени означал победу, но и в нем побеждала та стрела, что ложилась ближе к центру
Робин по-прежнему никуда не торопился: не к лицу старику спешить, не блох же ловит, в самом деле. А вот Рыжий сразу лихо вырвался вперед. Он оказался меток той меткостью, к которой Робин помимо воли всегда испытывал нечто вроде ревности. У него завязалось ожесточенное соперничество со стоявшим напротив той же мишени малорослым лесником Тобиасом. Стрелы их, как нарочно, ложились совсем рядом, и они даже натягивали луки так, словно стремились перещеголять друг друга.
Робин наблюдал за этим соперничеством, склонив голову, и его обезображенные искусством Матушки Джейн ноздри хищно раздувались. Наконец подошла его очередь стрелять. Он прицелился с таким удовлетворением, как будто наконец дорвался до глотка холодной воды в жару. К запястьям потекло знакомое напряжение, хотя нелегко было целиться, изображая согбенного старика. Но так казалось еще интереснее, словно и сам этот день был одним сплошным вызовом. Локсли казалось, что это он — лук, и он — стрела, что это внутри него натягивается и звенит будущий выстрел. Робин плавно отпустил тетиву, и стрела вошла в самый центр золотого круга.
Лучников ставили к одной мишени по двое, и сосед Робина, пожилой, но еще крепкий, с лицом начинающего пьяницы, улыбавшийся ему самодовольно и снисходительно, крякнул. Его собственная стрела торчала только в красном круге.
Робин держался невозмутимо, как будто ничего особенного не произошло — теперь, когда состязание, большее, чем просто лучный турнир, началось, ему стало легко быть невозмутимым, в душе настало то особое безмолвие, которое нужнее всего и для боя, и для хорошей шутки, когда нельзя рассмеяться первым.
— Повезло старику, — прокаркал Робин, поднимая стрелу для следующей попытки.
Тобиас покачал головой, ожидая, а Рыжий навострился, стараясь разглядеть, как Робин двигается. Следующая стрела Робина снова оказалась в центре золотого круга. Кладя стрелы на тетиву (а всего попыток для начала было пять), Робин украдкой наблюдал за соперниками, и улыбался про себя.
— Ну ты даешь, дед, — крякнул Тобиас.
Рыжий присмотрелся к Робину и отвернулся.
— Видать, день у меня сегодня удачный, — с каркающим смехом отозвался Робин. — Стоит еще чего-то старый Том, стоит…
Соперник посмотрел на него весьма уныло: победа Робина означала, что он выбывает из соревнования. Все текло своим чередом, только лучники один за другим выбывали. Рядом с Робином встал пожилой крепкий йомен, который, впрочем, стрелял не лучше предыдущего противника — и тоже ушел за ограждение насмехаться над Робином, которого шуточки из толпы только раззадоривали.
— Эй, дед, — кричал ему Скарлетт, напоминая таким образом, что он никуда не ушел, — а когда твоя дочь нянчила мою прабабушку — ты тоже так стрелял?
— Повтори свой вопрос, сынок, когда перестанешь пачкать пеленки, — отозвался Робин. — А пока ступай к маменьке. Младенцев пора кормить.
В конце концов дело пришло к тому, что Робин оказался один на один с рыжим противником. Он ждал этого и уже не отвечал на шуточки, даже когда его спросили громко, куда он денет ту горку песка, которая насыпалась из него за время турнира. Скарлетт подначивал незадачливых лучников, гомон толпы сливался в однообразный фон, как шум леса — и Робин ощущал себя рыбой в прибрежной воде. Вот только Рыжий был той еще щукой, следовало его опасаться, и Робин весь подобрался, чтобы не спасовать.
Рыжий ухмыльнулся, причем оказалось, что у него не совсем ровные зубы — и натянул тетиву в первый раз. Стрела рыжего легла ровно в центр, как рукой воткнутая. Он снова ухмыльнулся и обернулся к Робину — только чтобы увидеть, как тот положит свою стрелу точно рядом. Так они и держались — стрела к стреле, а шериф теперь заинтересованно вглядывался в жующую пирожки и грызущую орехи праздную толпу.
Одна попытка, вторая, третья — и Робин понял, что в центре мишени просто не осталось места. Рыжий смотрел на него, ухмыляясь, уверенный в победе, заслонял глаза от некстати вышедшего из-за туч солнца растопыренной пятерней с искривленным мизинцем.
— Ну что за огорчение, — продребезжал Робин, накладывая стрелу на тетиву. — Одна беда в моем возрасте с вами тягаться.
Это был любимый трюк Робина, и по правде говоря, его не стоило сейчас применять. Но азарт уже распалил Локсли — слишком, слишком интересно, чтобы остановиться ради безопасности. Стрела просвистела по дуге и выбила из мишени стрелу, уже торчавшую в центре, прочно заняв ее место.
— Извините-подвиньтесь, — сказал Робин удовлетворенно.
Рыжий ничего не сказал, только ухмыльнулся и отошел в сторонку — мол, я тут ни при чем. Робина подозвали к помосту, и шериф встал, возвышаясь над жалким стариком во всем величии праздничной длинной одежды, меховой опушки и меча с дорогими каменьями в перекрестье.
— Как тебя зовут? — осведомился он, глядя на согбенного и страхолюдного лучшего лучника Ноттингемшира.
— Том Беркли, — отозвался Робин, кряхтя. — Еще зовут меня Старик-в-Капюшоне.
Тем временем вынесли на суконной подушечке и Золотую стрелу — она была как раз такого размера и так сделана, чтобы ее можно было прикалывать к плащу или шапке, как фибулу. Робин живо сцапал свою награду, никак с нею не церемонясь, и она больно уколола его в изгвазданную ладонь своим острием, тонким, как игла.
И в ту же секунду, как Локсли почувствовал боль от укола, шериф громко сказал:
— А не кажется ли тебе, Том в Капюшоне, что ты слишком-то хорошо стреляешь!
— Да что, сударь, — прокряхтел Робин, — я ведь только балуюсь, а сегодня, видать, еще удача на моей стороне. Потешился старый Том напоследок, благодарение вам да Господу.
— Так я потешу тебя еще больше того, — сказал шериф, — если приглашу в гости на ближайшие пару дней.
— О нет! — ответил Робин, — никак невозможно. Старуха моя меня заругает. — он рассчитанно попятился на шаг, словно нечаянно споткнулся.
— От таких приглашений не отказываются, — сказал шериф — и тут уж Робин рванул, едва почуяв боковым зрением, что за ним по еле заметному жесту шерифа уже идут.
С небывалой для старика прытью он легко отбросил с дороги первого, кто загородил ему путь — недосуг было разбираться, кто это. Осознал, что над левым ухом свистнула первая стрела и закричал: «Мазилы, вашу мать!», уже перемахивая через ограждение и выдавая кому-то в челюсть. Шериф озаботился привести с собой лучников, разместить их поблизости, в толпе, за своей спиной и, возможно, даже на ближайших деревьях. Но с первого выстрела Робина не убили, а в толпе началось замешательство: горожане с воплями разбегались, и Робин в общем потоке помчался пока в город, поскольку был уверен, что шериф ждет от него обратного.
— Караул!! — заорал в толпе Скарлетт, толкая соседа под ноги шерифовым стражникам. — Убивааааают!!!
У ворот началась давка, поскольку некоторые уже всерьез полагали, что ловят даже не Робина, а десяток неведомых супостатов, и Робин не без труда влетел в эту толпу, проскользнул под телегой незадачливого купца, который вздумал везти свои товары в город именно в этот проклятый день — прополз под чьими-то ногами, едва не был растоптан — и исчез в узких улочках, ища хлев или задний дворик с вывешенным бельем, где бы притаиться как следует. На бегу он едва не сшиб кого-то — и увидел, что перед ним стоит его собственный главный соперник.
Робин уже хотел изо всех сил врезать тому в челюсть, чтоб валялся тихонько и не запомнил, куда убегает победитель — но осознал, что не может дотянуться до противника. Время словно замедлилось, воздух стал вязкой кашей, в которой все движения замедлялись, а сам Робин болтался, как муха в паутине. А Рыжий словно вырос, и лицо его оказалось вплотную к лицу Робина.
Парень стянул повязку и подмигнул ему ярким зеленым глазом — и Робин понял, что второй глаз на этом лице карий, почти черный.
— Покрутись-ка теперь, Добрый Малый, — сказал разноглазый — и в следующую секунду испарился, словно бы его и не было.
Робин увидел себя стоящим посреди улицы, да еще с чужой шапкой в руке — и дал деру что есть сил. Он понимал, что шерифовы люди обшарят каждый дом, а выйти из города будет не так-то легко, но ему уже случалось попадать в такие передряги, и он знал, как выбраться из любой.
Прежде всего, Робин оставил Английский город и перебрался туда, где гнездились норманны — в новый город, Французский, который постепенно рос и нависал верхними этажами над ровно такой же сутолокой улочек. Что норманны, что саксы…все одинаково хотят толкаться, сплетничать и покупать эль.
Полутемный закуток..пустота, свиньи, шаги снаружи, сено внутри. В ушах сено, в носу сено, в волосах сено. Робин, собиравшийся провести здесь день вдали от стражи и людей шерифа, с размаху чуть не налетел на давешнего соперника.
— Ты все равно придешь, Добрый Малый, — хмыкнул рыжий нахал и поправил повязку.
— Кто ты вообще такой? — осведомился Робин. — Я приду куда захочу, это уж можешь не сомневаться. А вот что я добрый — это кому как.
Рыжий рассмеялся.
— Ты действительно сын своего отца, — кивнул он.
— А также своей матери, надо же, — Робин криво улыбнулся. — Это не ты ли, дружок, шепнул насчет меня шерифу?
— Не я, — пожал плечами рыжий. — Будь уверен. Скажи, ты о родне своего отца совсем-совсем ничего не знаешь?
— Я знаю всю свою родню, — фыркнул Робин, осторожно выглядывая в щель между досок — все ли чисто. — Вот, к примеру, моя тетя Пегги…
— Я о родне Уильяма Хантингтона, — жестко сказал Рыжий.
Не раздумывая, Робин метнулся к нему, валя на землю. Даже нож не выхватил — так, сжал горло, удивительно теплое под руками. От тепла стало почему-то тошно, но разжимать руки Робин и не думал.
— Что тебе до родни Уильяма Хантингтона? — голос дрожал от ярости, но Робин удерживал эту ярость, как тонкую бечевку — и старался не тянуть петлю, как бы ни хотелось . — Говорить быстро, не врать, не выдумывать. Почую — разорву.
Удивительно сильный — почти железный, надо же, а непохоже было, — Рыжий исхитрился и треснул его ногой под дых…или не ногой? Робин отлетел на сено, пытаясь вернуть дыхание и ругаясь на чем свет стоит. Рыжий сел. Смотрел выжидательно.
— А ведь мы троюродные, — покачал головой он. — А ты со мной так. — Загорелся зеленый болотный свет — охватил Рыжего ореолом и погас. Рыжий встал и, прежде чем Робин успел хотя бы перекреститься, отвесил полупоклон. — Майский жук.
— А я жук-рогач, — сказал Робин. — И?
— А ты — внук и наследник Энвейда, короля под Холмами от Лунного бора до самой…
— Парень, я б сказал, что ты пьян, но ты не пьян, — перебил его Робин. — И что ж ты мне дерзишь тогда? Если я наследник и все прочее?
— А ты корону еще не принял, -фыркнул рыжий. — Вот примешь — тогда примерно накажешь.
— Стало быть, есть что принимать? — иронично осведомился Робин, отряхивая с рубахи пыль и соломинки, коловшие в бока. — Дедушка покоится с миром? Как насчет его сыновей?
— Нет сыновей, — развел руками Майский Жук. — Уильям…
— Уильям не сын какого-то короля Под Холмом…- отрезал Робин.
— Ну ты как маленький, — вздохнул Майский Жук. — Ты что, думаешь, кого отцом записали, тот и отец? У самого детей нет, что ли?
— Почем я знаю, — фыркнул Робин. — То есть ты считаешь, что я и есть его внук?
— Один из. И достойный, хоть и грубиян. Законных дедушке завести не свезло, знаешь ли. Время дорого, хочешь на троне посидеть или нет?
— А как на вашем троне насчет отравленных сучков? — прищурился Робин.
— Трон хороший, — фыркнул тот. — Не сомневайся.
— А я и не сомневаюсь, что вам все нравится, — отозвался Робин. — Так. Родич. Или выводи из города — или проваливай со своими фокусами. После поговорим, не до тебя теперь.

Дом шерифа спал чутко, как растревоженный дракон. Храпит ли старый слуга, прикорнувший на лавке одетым, в ожидании, когда позовет хозяин, раздаются ли мерные шаги шерифа, бегающего по своим покоям, как медведь по клетке…
Гаю не спалось в этом давящем сумраке, где сон не был настоящим сном. Он привык засыпать в холодноватом покое родного дома, особенно — когда отец уезжал по делам. Еще лучше спал на долгой охоте, под открытым небом, когда рядом костер, над головой — звезды, и поводят во сне ушами чуткие охотничьи собаки. Но тут — не мог. Выпил теплого вина, наорал на слугу, и даже помолился, что бывало с ним редко — в надежде, что медленная латынь усыпит наконец как следует. Ничего. Ни в одном глазу.
А может, просто он меньше думал о проклятых разбойниках, которых опять никто не поймал, чем о той, которая, конечно, не пройдет уже мимо, потому что давно спит в окружении родственниц шерифа, будь они неладны, старые грымзы.
Леди Дженет, его девушка в сером. Его — громко сказано, конечно. Хотя…
Гисборн глупо улыбался лунному лучу, проникшему сквозь щель в ставнях. И представлял ее — такое же тонкое серебро, такое же неуловимое.
Они были представлены друг другу на следующий же день утром, когда сэр Гай еще пошатывался и страшно на себя за это досадовал. Леди Дженет посмотрела на сэра Гая своими туманными серыми глазами — ровно миг, потом — глаза долу, и это оказалось самым большим разочарованием в его жизни.
Девушка эта была, казалось, холодна, как лед. Она здоровалась таким выверенным и безжизненным тоном, так отвечала на поклоны, так делила за столом тарелку со своей то ли теткой, то ли дуэньей, как будто в ней не осталось ничего, кроме ломкого апрельского льда, как будто ни еда ей неинтересна, ни солнце, ни улыбки пригожих незнакомцев..да вот хоть бы вроде него, Гая.
Возможно, подо льдом этим ждали пробуждения темные вешние воды, но этого никак нельзя было заподозрить. Гай Гисборн прошел бы мимо такой, сплюнув в досаде, и был бы очень несчастен, если б ему назначено было на ней жениться. Но леди Дженет тянула его душу, как рыбу на крючке, и сил никаких не было оторваться от ее ледяного лица.
Пока сэр Гай лечился, а лечиться ему теперь хотелось помедленнее, чтобы все же улучить момент и поговорить с ней по-человечески, она только ежеутренне выказывала ему сочувствие. В тоне ее звенели льдинки, перекатывались и кололись.
Но днем к постели Гая пришла ее служанка, пожилая и некрасивая, с большими руками, скромно сложенными поверх бывшего платья госпожи — явно ее, совсем не подходящего старой женщине с бесцветным лицом. Служанка принесла ароматные травы — чтобы заваривать и пить, — принесла чистую ткань, принесла зачем-то сушеные груши. Леди Дженет сочувствует раненым, у нее доброе сердце, сэр Гай. От белого платка, в который были завернуты эти дары сочувствия, исходил слабый медовый запах сирени, такой живой и сильный, такой яркий, что весь серебристый прозрачный образ леди Дженет словно расцветился сочными красками. Видел ее Гай полтора раза, зато мог теперь бесконечно вдыхать аромат того, что она будто бы завернула своими руками. И казалось, что она стоит рядом — более живая, чем во плоти, и к вискам прикасаются ее прохладные пальцы.
— Придешь ко мне, — бросил сэр Гай кухонной девчонке, когда с трудом оторвался от тяжелого полусна в обнимку с белым платком. Но запах сирени преследовал его, обволакивал, как теплая вода в летнем озере — и он тут же забыл о ней.
Для того, чтобы пойти куда-то, подраться, напиться, встряхнуться, для того, чтобы отправиться домой, Гай чувствовал себя слишком слабым. Или он просто надышался сирени?
Потом они снова встретились за утренней трапезой, и Гай уже не перечил шерифу, а только кивал, слабо понимая, что ему говорят. И снова… И снова… Сэр Гай и не задумывался о том, насколько он загостился. Отцу написал что-то невразумительное, но тот, по всей видимости, был слишком занят, чтобы прочесть и возмутиться. Сэр Гай навещал нескольких друзей. Почувствовав себя лучше, напился с ними так, что голова гудела наутро, будто колокол…и потом напился еще. А сирень все преследовала его в пьяном сне, и нежные бесчисленные цветы хлестали по лицу, обдавая росой.
Она снова прислала служанку справляться о его здоровье примерно через неделю. И снова был белый платок с вышитым на краю нежным ирисом. И снова только: «Выздоравливайте, сэр Гай. Я вам очень сочувствую».
Сэр Гай и не помнил, на какое утро …или в какой вечер вышел из-за стола раньше нее и остановился в полутемном коридоре, за гобеленом, ожидая этих легких шагов. Все складывалось так удачно, что Гай ликовал, не ощущая даже холода от серых каменных стен. Он не думал о том, хорошая ли это идея — преследовать благородную девицу в доме ее родственника, где ты только гость, пусть и сын друга. Не думал о том, что будет делать, если она закричит (а вернее — когда: разве может приличная девица не закричать?). Но зато отметил, что она послала служанку впереди себя, что сэр Хьюберт наверняка еще будет пить вино и читать свои бесчисленные бумаги…и в коридоре пусто. Сэр Гай пропустил свое серебряное наваждение вперед — и только потом быстро покинул укрытие.
Он шел за ней, как безумный, и даже пол, казалось, толкал его в пятки. И там же, где сэр Гай уже зажимал в угол не одну служаночку, он сгреб леди Дженет в охапку и впился в ее губы, то ли молясь, то ли просто ошалело думая о том, чтобы она сейчас только не сопротивлялась. На эту одну мысль, безотчетную, как крик о помощи, его разума еще хватило.
Пускай она потом скажет гадость или даже вырвется и убежит, но только вот не сейчас. Не тогда, когда тает на языке, как мед и соль сразу. Это была даже не она, а то, что он в ней безотчетно искал, и что почему-то не мог с некоторых пор отыскать в других. Она должна была это отдать, потому что иначе же невозможно…как же иначе.
Он пил это и захлебывался и снова пил, и сообразил, что его не оттолкнули, только тогда, когда снова увидел слабый свет этого мира — и ее большие серые глаза, такие серьезные. Было совершенно все равно, что леди Дженет так и не ответила.
— Вы нездоровы, сэр Гай, — совершенно спокойно заявила она, и ее голос ни на миг не сбился. — Мне думается, вам надо выпить немного вина и прилечь.
Гай пытался отдышаться, ошалело глядя на нее. Она все еще была близко, так близко — пепельные завитки, молочная белизна, сливочная, нежная, и глаза-глаза, туманные озера, зябкие, как осенью.
Он не успел и подумать, что что-то не так, когда Дженет приподнялась на носках и поцеловала его теперь уже сама. Она совершенно не умела целоваться, но от этого почему-то было еще слаще.
А потом все закончилось, резко, больно — она оставила сэра Гая одного среди предательски шатающихся стен, и только шаги отдавались у него в ушах долго и ярко. Пытаясь отдышаться, он прислонился к холодному камню и еще некоторое время переживал этот поцелуй, потом догадался броситься следом — но, конечно, не нашел ее…
Остался только ее голос, все звеневший в ушах. «Нехорошо, сэр Гай». Голос спокойный, даже дыхание не сбилось.
Теперь вот леди Дженет спала. Наверное, спала. Сэр Гай вышел бродить по дому, словно сонная тень, только тогда, когда уже наверняка не мог ее встретить, а измучился ожиданием настолько, что встреча стала необходима, без нее… Это было как наваждение. Безумное и ароматное, как ее волосы.
Было темно, немного пыльно, слышалось сонное дыхание — и становилось глуше по мере того, как сэр Гай удалялся от спящих.
Он вышел во двор, прохладный и темный, где пахло лошадьми и подгорелой кашей. Споткнулся о пустое ведро, пнул его, выругался, глядя в Ее окно, темное, прикрытое ставнями, смеженными, как веки.
Она подошла так легко, будто еле касалась земли — и все-таки сэр Гай слышал ее шаги. Они отдавались где-то под солнечным сплетением — и потом где-то в висках. Вспыхнуло. Помутилось.
Она обняла его сзади, прикоснулась прохладными пальцами к виску. Прижалась теплыми губами к шее пониже уха.
— Дженет…, — сказал сэр Гай, и больше ничего не мог сказать.
Губы прижались к его шее с другой стороны, и мир поплыл. А она прошептала, так просто и беззаботно, как будто решила, разнежившись, щебетать разный вздор:
— Принеси мне голову твоего врага.

-Принеси мне его голову…
Шепот девушки, прильнувшей к сэру Гаю Гисборну, доносился до них еле-еле, но слух лесного разбойника был тонким. Робин перестал думать, что спрятаться во дворе шерифова дома — это была хорошая мысль. Ой не больно-то хорошая.
— Вот гадина, — прошептал Рыжий. — Идем!
— У меня много врагов, миледи, — почти невидимого сэра Гая Робин узнал сразу — просто по силуэту и отчасти по голосу, хрипловатому, но вполне его, гаевскому. Робин узнал этого человека еще тогда, когда схлестнулся с ним на лесной тропе. Узнал, хотя, конечно, после двенадцати у Гая, как у всех юношей, здорово сломался и огрубел голос, хотя Гай, конечно, вырос, да сколько их было, тех «хотя», несмотря на которые…
— Ты знаешь этого. И он главный.
Вот уж смотреть, как эти двое целуются, Робин однозначно не собирался. Зато как удобно было проскользнуть мимо… Махнуть через невысокую стену, и задворками, задворками, а потом…

Ворота, подсвеченные факелами, были, конечно, заперты, как и положено после захода солнца. Приличные люди в такое время дома сидят, а от остальных запирайся, только успевай!
Добрые ворота в старом Ноттингеме, железом окованные, не всякий таран возьмет. Но Робин не таран. Робин вода, которая сочится сквозь камни. Там прохаживался стражник — туда-сюда, туда-сюда, как медведь в клетке. Позвякивал, как и положено воину, который не прячется. Иногда тихо ругался или принимался насвистывать. Робин скрывался еще некоторое время — на этот раз на задворках дома побогаче, и только потом пришел сюда. Теперь он был монах. Смиренный брат в капюшоне, закрывавшем лицо ниже глаз.
— Сними капюшон, святой отец! — стражник зевнул, ему неудержимо хотелось выпить и завалиться спать, да чтоб никто не будил. — Аааа, сними.
— Мой обет не позволяет мне этого, — Робин определенно ощущал это — азарт, снова поднимавшийся в нем теплыми искрами, игравший в груди до щекотки. Удержать свой голос хрипловатым и смиренным, почти ласковым, это было не хуже, чем долго целиться в ожидании момента, когда наконец можно будет спустить тетиву. — Я не смотрю на мир, брат мой во Христе.
— У тебя обет, а у меня приказ, — проворчал стражник. Он явно напрашивался на длинный спор — хоть какое-то событие в длинную стражу. Робин отлично знал этот взгляд — парень только старается казаться безразличным, на самом деле ему поговорить охота…ему охота, чтобы развлекли. — Ходит вас тут таких толпа, а потом, слыхали, кобыла пропала, пегая.
— Я спешу к умирающему, брат мой. Не стоит останавливать меня: там душа томится, и времени у нее мало. Поверь, в моем поясном кошельке нет ни одной кобылы.
— Отец помирает, — подтвердил Рыжий, почесав всклокоченную макушку. — Помирает, — скорбно добавил и уставился на носки своих сапог, как это обычно делали недалекие, но очень преданные парни, когда сталкивались с необходимостью долго что-то пояснять. По крайней мере, так ему виделось.
— А раньше вы где были? — осведомился стражник, у которого тоже внезапно зачесалась голова.
— Дык это…на ярмарке.
— Какая ярмарка, полночь уже того! — разозлился тот, поднимая факел повыше, но осветив им главным образом собственное неумытое лицо и крошки в черной бороде.
— Cперва была ярмарка, потом я по кружечке, — сообщил Рыжий. — Ну понимаешь, куда на ярмарку да без кружечки. Там эль в «Трех стрелах», ух какой. Мой крестный всегда говаривал, что против эля из «Трех стрел» никакой другой эль не попляшет, что уж. А еще там хозяйка, — глаза Рыжего масляно блеснули.
— Сын мой, — покачал головой Робин, — у нас умирающий.
— Да, — Рыжий неловко развел руками, которые вдруг стали словно больше и нескладнее, не то что его маленькие, но сильные кисти, руки, неплохо умеющие драться, но вряд ли вскапывавшие когда-то землю. — Ох умирающий, святой отец, сестренка прибежала, господин стражник, плачет, говорит, отец помирает.
— Какая еще сестренка? Вас же двое. Давайте, еще про бабушку мне расскажите, — фыркнул стражник. — Только имейте в виду, что про бабку Джин, которая вырастила на лице бородавку размером с поросенка, слыхал я уже.
— А куда я девчонку в такую темень потащу? — вызверился на него Рыжий. — У тебя сестер нет, что ли, а? А ну как нападут-надругаются? А ну как их будет много? Я, конечно, не из последних борец, но там же, — Рыжий испуганно примолк, и наконец выдавил, словно боялся самого слова, — там же — разбойники!
Робин понял свою роль как следует. Он тут же начал громко читать длинную молитву, выученную давно, когда его еще всему учили. Он читал с расстановкой, крестился в положенных местах, словом, делал все, чтобы душа умирающего ТАМ еще немного потерпела. И мысленно добавлял еще одну горячую просьбу к небесам — чтобы ему не досталось за это кощунство. Или досталось несильно.
— Как она прибежала, если ворота уже с закатом заперты? — стражник явно пытался сохранить здравый смысл.
Впервые за много лет, в разгар рискованного приключения, Робин вдруг остро ощутил странный, необъяснимый, но властно обнимающий его уют. Ему казалось, что стражника нет, что он какой-то тряпичный, как пугало, а есть только он и Рыжий, и они перебрасываются словами, как спелыми тыквами, из рук в руки, туда-сюда, и только балагурить друг с другом им еще не хватало… ой как не хватало. А было бы правильно. Стражник казался ему по одну сторону, а они с Рыжим по другую, и танец на острие клинка выглядел еще веселее, еще неистовее, еще слаще от того, что был разделен — с понимающим.
Ветер, запоздалая перебранка на постоялом дворе, ответы стражника — все сливалось в единую песню, которую вели они, вдвоем, как два старых друга, устроивших кутерьму на сельской вечеринке. Робин смотрел в лицо Рыжего, насколько позволял низко надвинутый капюшон, и ему казалось, что он смотрит в свое отражение.
Этого не могло быть никак. Рыжий был дух из холма, Робин был добрый христианин. Им не могло быть так весело и ловко вместе дурачить этого усталого и сонного детину в видавшем виды шлеме. Им просто не могло быть так весело и дружно, это ощущение не могло напоминать другое, которое Робин никак не мог ухватить.
— Искала, наверное, бедняжечка, — покачал головой Рыжий. — Она большого-то города боится, дичится людей, такая скромница. Да ты выпустишь нас или нет? Там человек помирает, живая душа!
— Утром. — отрезал стражник.
— До тех пор, — веско сообщил Робин, — душа может отойти без покаяния, а грех на тебе будет, имей в виду. Страшный грех, представь, что это твой отец не может войти в райские врата, потому что ..гм… доблестный воин шерифа на воротах Ноттингема перекрыл путь христову воину.
— Ага, ему, — подтвердил Рыжий. — Отец помирает, а! Имей же ты это…как его…христианское милосердие.
— Почему я должен, интересно, тебе поверить? — прищурился стражник, поднимая факел так, чтобы все-таки разглядеть Рыжего получше.
— Потому что я же правду говорю, правду! — почти простонал Рыжий, вцепившись в спутанные свои кудри, из которых торчала солома.
— Ты небось загулял, а дома жена тебя коромыслом, — издевательски сказал стражник. — Вот и врешь, как мерин.
— А меня, — вкрадчиво и холодно спросил Робин, — меня, смиренного монаха, ты тоже лжецом выставишь, сын мой? Ты думаешь, я тоже загулял? Или гнева божьего не боюсь?
— Гхм…- стражник закашлялся. — Святой отец, ты этот народ не знаешь, не местный, видать. А они…
— В грехах все мы погрязли, сын мой, — перебил его Робин. — Так погрязли, словно последние времена наступают. Но тем более нельзя оставить грешную душу без последнего напутствия. Ты ведь не хотел бы, чтобы в час смерти тебя бросили, словно пса, умирать без покаяния, лишив легкого пути в лучший мир?
— Ааа, — стражник явно чуть не ляпнул «черт с вами», но вовремя осекся, — идите уж, — он проорал куда-то вверх и во мрак,- эй, Ральф, выпусти их.
Ворота заскрипели.

За стенами города была ночь, перевалившая за половину неспешно, как переваливает через холм груженая телега. Была ночь беззвездна и холодна, от дыхания валил пар. Они шли споро, потому что не стоило задерживаться: мало ли кто отправится ловить их, если додумается допросить стражника.
Робин еще смаковал то странное послевкусие, которое всегда оставалось от вина и от удачно исполненного рискованного плана — горько-сладкое, дразнящее, как мимолетная страсть, и даже более сильное.
— А ты и правда один из нас, — сказал Рыжий, когда они ступили под темный свод леса. — Мне понравилось.
Робин чуть не сказал: «Мне тоже». Но не сказал.
— Сопровождал бы я тебя, — продолжал Рыжий, — не соскучился бы.
Он шагал рядом, плечо к плечу, внезапно надежный, как один из людей Робина. Обманчиво ли это? Настоящее ли?
— Ты имей в виду. Я ответа ждать буду. Недолго, пока время терпит.
— Ну жди-жди, — проворчал Локсли, старательно пряча улыбку. Улыбаться хотелось. И хлопнуть Рыжего по плечу. И тут же согласиться с его предложением, и лично Рыжего оставить при себе. — Я решу и отвечу тебе. Ясно?
— Жду ответа, как соловей лета, — Рыжий отвесил полупоклон. — А ты выспись и на свежую голову…сапоги надень.
— Ну тебя… — Робин широко зевнул. Напряжение постепенно отпускало и сменялось усталостью. А расслабляться было рано.
Они замолчали. Холод забирался под одежду. Тени сгущались.

Рыжий отстал от Робина незаметно, как было в обычае у его народа. Робин, конечно, стреляный и почти свой, и, пусть разбавленная, его кровь давала ему особое чутье, но Рыжий смог уйти, слившись с дыханием сонных трав за первым же перекрестком.
Он посмотрел вслед Робину, долго, вдумчиво, как смотрел обычно в след серебристой паутинки на фоне темной скалы, как сплетал лунный луч с похабной частушкой.
— Покрутись-ка теперь, Добрый Малый.
Закатилась луна. Холм был еще открыт, и Рыжий не собирался задерживаться так, чтоб не успеть попасть внутрь. Его дело было сделано. Ну, по крайней мере, для начала.

Следующая глава.

Facebook Comments