Глава шестая. Тюрьмы и кладбища

Предыдущая глава

— Посмотрите, молодцы,
Посмотрите, молодицы, —
Колотили-колотили тельца колоколов. —
Душегуб голубоглазый.
Безбородый — а убийца,
Убегавший из-под стражи,
Сторожей переколов.
Давид Самойлов



Холм был открыт и пуст. По переходам внутри гулял ночной ветер, пронизывающий и сырой. Пахло мокрыми листьями и будущим снегом. Кричала сова. Они стояли друг напротив друга, босые, на холодном полу, и их длинные одежды колыхались не в такт ветру, а словно подчиняясь ветрам иных миров, которые текли через двух этих женщин, древних, как мир, юных, как предание.
— Где был твой сын? — спросила Канхи с Белого озера, и голубые глаза ее блеснули недобрым льдом самой морозной ночи, в которой замерзают путники.
— Он не отчитывается мне, — пожала плечами Бранвин, в последний момент поймавшая свое покрывало, серое, тоньше паутинки, чтобы не дать ему соскользнуть на мох. — Он уже давно вышел из тех лет, когда не ходят гулять без позволения.
— Ты знаешь, что бывает с теми, кто становится у меня на пути? — прошептала Канхи, приближаясь к ней по мягкому мху так бесшумно, что только шорох ее длинного шлейфа и был слышен в пустоте уснувшего Холма. — Что бывает с теми, кто чужие игрушки берет? Последний раз спрашиваю — где твой сын?
Канхи была ледяна, как ее озеро в январе, Канхи была неумолима, как лихорадка, Канхи была изменчива и прекрасна, и смертным всегда хотелось покориться ей без боя. Но ее собеседница была не такова. Она только сжала тонкие бледные губы да выставила вперед точеную ладонь на уровне груди, как будто отталкивая Канхи с ее требованиями.
Взметнулся золотистый огонь, живой, неожиданно живой для такой бледной Бранвин. Канхи дрогнула и отступила. Вытянула руки вперед узкими ладонями с четырьмя пальцами. Белое копье ее — подвело, истаяло.
— Пока еще в моих силах защитить свое дитя, леди Озера, — произнесла Бранвин, как заклятие. — Канхи, Канхи, Канхи, лучше отступи, потому что это-то еще по плечу мне. Отобрать можно что угодно, но не то, что дает материнская любовь.
Трижды повторенное имя — древний призыв, такой необоримый, что прибегнуть к нему все равно как ударить ниже пояса — гулко отдалось от каменных сводов и утонуло во мхах.
— Будь ты проклята, — простонала Канхи. — Но не все я сказала, не все.

Еще не светало, но небо бледнело и теряло чернила, как выцветающая книга. Медленно, так же медленно, как менялся мир в понимании жителей Холмов. Вроде еще далеко до рассвета, вроде длится еще привычная темнота, но на самом деле спокойствие обманчиво — злое дневное золото прольется в любой миг.
Лес не спал никогда. Предрассветные часы не были тут глухими, как в людских селениях, когда засыпает и вор, и ремесленник. И двое во мраке отлично видели друг друга. Луна скрылась, но у них был зеленый фонарь, бросавший холодные лучи на поляну, где эти двое танцевали под бледнеющим небом.
Рыжий коснулся губами воздуха над тыльной стороной материнской руки. Бранвин не улыбнулась.
— Канхи с Белого озера искала тебя, сын, — произнесла она.
— Ну и пусть себе, — безразлично отозвался он.
— Озеро тихое, но сейчас вода мутится, — возразила Бранвин. — И ты знаешь, почему. Я не спрашиваю, просто имей в виду.
— Мы успеем, — жестко отрезал Рыжий. — И все будет как надо. Ты забудешь об угрозах Канхи и ее белого копья. Ты забудешь о стае, которую пускают по следу серых белок.
Бранвин медленно качнула головой, и из-под покрывала на плечи ей потекли распустившиеся медно-рыжие косы, неожиданно яркие во всем ее бледном облике.
— Как кузен? — спросила она уже совсем деловито, хотя в складках у рта залегла печаль. — Он готов?
— Он будет готов, клянусь, — Рыжий сорвал сухую ветку, и на ее конце распустилась пепельная роза — мертвенная, но с живым сладким ароматом. — И я.

Робин любовался этой парой на прогалине. Это были мать и сын — никаких сомнений, разбойничий атаман привык узнавать эти отношения под любой личиной, если только была в них любовь. А любовь тут была — и еще то исступление, о каком он только слышал, но какое понял сразу на всю глубину, как реку до ее круглых камешков.
Лицо Рыжего светилось таким вдохновением, такой сладкой болью, таким сумасшедшим стремлением к цели, что было ясно: этого ничто не остановит.
Робина кольнула под сердце тревога и одновременно зависть. Он тянулся к этой женщине, словно это его она погладила по щеке. Небо было в этом прикосновении и тепло очага, бешеный ветер, не сдерживаемый ничем, и уют предвечного дома, от которого начинаются все дома, если есть в них настоящий покой.
Потом Робин почувствовал, что у него затекла правая нога — слишком долго опирался на нее. Переступил, перехватил лук поудобнее — и от этого наваждение рассеялось. Или оно рассеялось еще до того, потому и стала так ощутима боль?
Мир словно поменял краски — не выцвел, а просто стал другим, привычнее и строже, живее — но тянуло к тому, резкому и нездешнему, к его светлым неживым розам. Шел к дороге быстрым легким шагом, как привык. Но его мир оборачивался против него, плыл и тянул за сердце.
“Вести из Ноттингема, — повторял Робин. — Вести из Ноттингема”.
Светало, но ему казалось, что света только убавляется.

— Я пришел говорить с тобой, — Робин толкнул дверь, не ожидая приглашения. Он был слишком лихорадочен, он не ждал.
Элинор почему-то захотелось схватить его за руки и удержать — от того, куда он пойдет потом, когда они поговорят. Но она только воткнула иглу в шитье и плотнее закуталась в одеяло.
— Мне нужно исповедаться, Мариэн.
Элинор встала. Она поняла вдруг, что речь идет не об отце Туке, который сейчас где-то месил грязь да крестил бочки. Кровь бросилась ей в лицо. Она не видела глаз Робина, но почти кожей чувствовала, что они выражают.
— Отцу Туку не надо этого знать. — Робин положил лук на лавку. Отстегнул зачем-то меч. Поймал ее руку. — Сядь. Тебе я скажу, а потом…подумаю.
— Почему я? — Элинор стало нехорошо от его взгляда.
— Потому что никто другой здесь не поймет. Никто не терял все, как я. И как ты. Кто они были? И кто стали? И кем я стал. Кем стала ты. Ты понимаешь? — его взгляд был требователен и цепок, как у хищника.
Элинор медленно кивнула. Ей стало пусто и холодно, и очень тяжело в груди, как будто туда положили камень. Но почему-то эта пустота и этот холод были правильными, от них не хотелось скрываться. В них нужно было стоять и укрепить свою душу. Зачем — она не знала. Рука Робина была холодной, он крепко сжал ладонь своей собеседницы.
— Теперь слушай. Если бы ты могла вернуть больше, чем потеряла, ты бы рискнула бессмертной душой?
У Элинор упало сердце — так, как чугунная гирька падает, и ей даже почудился тихий плеск, словно на дне колодца.
— Робин…Роберт, — прошептала она, вдруг чувствуя, как слабеет голос. — Ты сошел с ума. Тебе надо поспать.
— Ты знаешь, что не надо, — оборвал ее Робин. Рука в его руке немела.
— Душа — это последнее, что у нас есть, Роберт. — прошептала Элинор. — Последнее. Нельзя рисковать ею. Что ты задумал?
— Я задумал все поставить на кон и все выиграть. Не проиграть, — Робин не нравился ей все больше — как больной или безумный. От него веяло чем-то жутковатым, терпким, как жар.
— Тот, кто требует душу — у того нельзя выиграть, — покачала головой Элинор. — Я дам тебе одеяло. Согрейся.
— Нет. — Он удержал Элинор, как птицу, не давая встрепенуться. На его лице плясали отсветы пламени, в его голос вплетался треск березовых дров. — Я не болен и не рехнулся. И ты видела достаточно, чтобы знать — тут есть где рискнуть и где пропасть. И у меня достаточно связи с ними, чтобы надеяться. Ну же, взгляни правде в глаза.
Она смотрела только в глаза Робина, но видела лишь сумрак, в котором они тонули, и силилась понять, что же ей делать теперь.
— Они…хотят твою душу? — сглотнув, спросила Элинор.
— Нет, — отозвался Робин. — Никогда не просят душу прямо, но всегда можно лишиться ее на выбранном пути незаметно. С ними так.
— Тогда не играй с ними, — взмолилась она. — Я не знаю, что ты собрался сделать, что они тебе обещали — но вот мой совет. Ты же его просил!
Робин наконец отпустил ее руку, и запястье сразу заныло.
— Я подумаю над твоими словами, — сказал он. — Над твоими словами и над их обещаниями… Но я давно убедился в том, что ничерта не достигнешь на моем пути, если не играть со смертью и безумием.
— Зачем тогда ты спрашиваешь меня? Если знаешь, что я скажу…
— Ты не понимаешь, — его голос и тон показался ей тем более страшным, чем более мягок он был. — Вот что мне делать с этим — все знают, кому каши, кому серебра, кому холодным железом помахать, а кто его не боится вовсе…как я. Но я говорю с ними, они мне отвечают, и я никогда не буду обеими ногами тут. Понимаешь? Я знаю больше других не потому, что хочу знать. И я не кот, чтоб прятать голову в башмак и притворяться, что никого вокруг нет!
— Тогда не задавай мне вопросов, — Элинор подумала, что вот еще один идет дорогой, на которой смерть. И удержать его нельзя. — Скажи, чем я могу помочь.
— Жди нас и знай, — ответил Робин. — И говори всегда как есть.
— Вы идете к Скарлетту? — спросила Элинор.
— Сегодня, — Робин встал, хлебнул воды, только зубы о кружку стукнули.
Под закопченным потолком было чуть светлее, чем у ног Элинор, но тоже полутемно. Вокруг лучины золотился домашний уютный свет, углы тонули во мраке. Малютка Джон снова спал — и спать ему теперь стоило много. Или притворялся, что спит, тут поди знай.
— Робин, — Элинор быстро оглянулась на раненого, но тот не шевелился. — Почему они не боятся креста?
Локсли криво улыбнулся.
— Это отмаливать придется, Мариэн. — ей стало немного страшно того, как неуловимо изменилось его лицо. Раньше менялось оно только на мгновения, но теперь странное лежало на нем, как несмываемая печать.
— Отмолю. Скажи, — Элинор уколола палец, и капля крови показалась в полумраке черной.
— Важно не к кому взывать, а как. Теперь ты знаешь. Довольна?
— А как же бог? — прошептала она, втыкая иглу в неподатливое шитье, которое как будто задубевало в руках, обращаясь древесной корой. Ей показалось, что мир еще немного опустел — на этот раз и снова оттого, что никого не карали за то, за что следовало бы. Она была одна и не могла ничего поделать, а ближайшим был — атаман разбойников Локсли, знавшийся с нечистью и протянувший ей узкую ладонь на прощание.
— Не знаю, — пожал плечами Робин, — но он же не всегда отвечает на молитвы. Значит, так надо. Спроси отца Тука..или лучше не спрашивай. Ладно. Как проснется Джон — привет ему. А я пойду, собираться надо. Держи тут ушки на макушке, неблизко мы будем.

Монашеский капюшон отлично позволял видеть все вокруг и оставаться невидимым. Робин подумал, что вот так же скрыло бы его забрало шлема — и оборвал сам себя. Не сейчас. Да и не станешь по городу ходить, будто ты петух, расфуфыренный для турнира. Рыцарь не прячет лицо. Рыцарь снимает шлем и показывает всему миру, кто он есть, без малейших колебаний. Но не Роберт Хантингтон. Роберт скрывается, потому что ходит тайными тропами.
Робин надвинул капюшон еще чуть ниже и поглубже сунул руки в рукава, так хорошо — то ли греешься, то ли молишься. Ему не привыкать было к рясе, надежно скрывающей все, что можно скрыть. Она словно создает вокруг носящего кокон света ли, страха ли, или почтения, об который надежно разбивается городская суета, от которого отскакивают сальные шуточки, глупые мысли и нелепые подозрения. Надевая рясу, Робин начинал в это верить — и так было. Никогда по своей воле разбойничий атаман не пожелал бы уйти в монастырь, но считал, что ряса делает мысли очень стройными. Отметает все лишнее изнутри и снаружи. Это называется послушанием? Хотя кинжал на бедре…кинжал не повредит.
Рыжий шел рядом, и постепенно их шаги начинали звучать в унисон.
“Родич”, — думал Робин. Это была такая новая и неожиданно приятная мысль, что он невольно улыбнулся, наклоняя голову пониже. Ему давно не доводилось идти по делу с кем-то родной крови. На Рыжем был крест — демонстративно большой, и Робин подумал, неужели вот настолько не боятся креста обитатели холмов…да и сам он не боится.
— Тот, кто создал мир, переживет любой способ его хвалить. И если никак не станут — ему тоже все равно, — сказал Рыжий, поймав недоуменный взгляд Робина, когда они переодевались.
Робин не ответил. Только перекрестился на всякий случай.
— Ты договорился с нечистью, — подмигнул Рыжий. И повторил его движение.
— Я погубил свою душу куда раньше, — отозвался Робин. — И…может, вы все креститесь под моим правлением? Тогда я сделаю доброе дело.
Рыжий фыркнул и пожал плечами.
Теперь они шли по улице, одинаковые, как тени.
— А как же холодное железо? — спросил Робин тихо.
Мимо прогромыхала телега, едва не сшибив наземь. В телеге дребезжали горшки, перекатывались пустые бочки. Свесив ноги, среди выбившихся из-под мешковины пучков сена, сидел долговязый крестьянин в бесформенной шапке и правил. Он проорал тоже что-то ругательное, а горшки как будто сварливо подтвердили. И ответ Рыжего затерялся.
— Чего? — спросил Робин и перекрестился, чтобы никто не подумал, будто они говорят о чем-то интересном.
— Того, полезно иметь короля, который не боится холодного железа.
— А ты?
— А я такой же развеселый, как мой будущий государь. На три четверти я из наших, на одну — человек. Понимаешь, народ холмов не тот уже. И человеческая кровь делает нас существенно поживее. Ну и миленькая какая-нибудь девица очень разнообразит жизнь, сам понимаешь. Эх, — тут Рыжий размашисто перекрестился, — прости меня, Господи и кто там еще…

Подземелье было сырым и полутемным, как и положено уважающему себя подземелью. Робин почувствовал, как под рясой пробрала его дрожь, вспомнил тот раз, когда сам по неопытности попался… Факельный чад, сырость, недовольное покашливание стражника, который мог бы не лезть в эту дыру, а вот полез, и — бледное лицо Скарлетта, закушенная губа, рассеченная щека, распаханная прямо поверх рыжей бороды. Кровь уже запеклась, прихватила волоски, криво стянула кожу.
— Крепись, сын мой, бог любит тебя, — сказал Робин, решительно входя в волглый сумрак, подсвеченный факелом. — Уповай на господа и готовься к встрече с ним.
Скарлетт оскалился, как пойманный зверь, зло и отчаянно, и упал на колени. Голос узнал, по крайней мере, Робин надеялся на это.
— Грешен я, отец мой, — прохрипел он. — Весь вот грешен…
— Бог простит, — Робин лопатками ощутил за спиной присутствие Рыжего, но где он — этого сказать бы не мог. Главное, что есть… Стражник отступил в подсвеченный факелами полумрак коридора. Он был жиденький, как его борода, хилый, как тень на стене.
Робин увел Скарлетта в угол, и со стороны казалось, что началась самая смиренная из исповедей, какую только слыхали эти камни.
— Кого ты привел, атаман? — спросил Скарлетт, стискивая руку Робина. — Я не знаю его, как бы не было беды.
— Ему можно верить, — твердо отозвался Робин — говорил он шепотом, но слова клал так основательно, как кладут кирпичи на дорогу.
— Кто это? — Скарлетт смотрел глаза в глаза, взгляд его был лихорадочен, как бывает у тех, кто борется с болью и возбужден от нее же.
— Это наш товарищ и помощник. Береги силы, Скарлетт, а то как мы тебя потащим? — прошипел Робин, быстро прикидывавший, что сделали с пленником эти, и насколько все теперь серьезно.
Вокруг них сгущался мутный полумрак, маслянистый, который уже не разгоняли и факелы. Скарлетт несколько раз перекрестился, от кровоподтека к кровоподтеку, но и это выглядело со стороны совершенно естественно — ведь и преступники благоговеют, когда хороший священник молится вместе с ними. Робину казалось, что потолок становится выше, что где-то там его касается безумное небо, и он тут же запретил себе чувствовать это. Ясная голова нужна..но как давит на нее этот сумрак…
— Все уснули, — сказал Рыжий. Его голос был напряжен и тих, и морозом пробирало от этого голоса по коже. — У нас мало времени.
— Идти сможешь? — спросил Робин у Скарлетта.
Тот неловко поднялся, держась за стену и загребая сапогом отсыревшее подобие соломы, брошенное в камеру еще невесть когда. Оно даже не шуршало, просто липло к ногам.
Стражник и впрямь спал, причмокивая губами, как младенец или старик, и даже не поморщился, когда свет факела упал на его лицо. Они двинулись в обратный путь, и Робину было нехорошо от того, как просто все решалось. В каждой тени чудился ему враг, тогда как Рыжий спокойно вышагивал рядом, бормоча себе под нос. Скарлетт сторонился его, словно боялся запачкаться, и даже когда его ощутимо шатнуло, схватился не за шерстяную рясу Рыжего, а за осклизлую стену.
Все было не так, они шли слишком долго, куда дольше, чем Робин помнил обратный путь. Его почти звериное чутье взвыло от неправильности происходящего, и у последнего поворота узкого коридора Робин схватил Рыжего за шиворот и придержал его рядом, даже не задумываясь, зачем.
— Все спят, говорят тебе! — крикнул тот, и получил тычок в бок. Тычок совпал с почти что взрывным в этой напряженной тишине эхом, и Рыжий, вздрогнув, замер. Эхо было явственным отголоском шагов.
Робин перехватил кинжал поудобнее и оглянулся. Израненный Скарлетт ощущался как правая рука, вывихнутая, но еще через силу рабочая. Рыжий как левая — не ощущался. Шаги приближались, они не были торопливы, и Робин загасил факел.
— Хэээл! — хрипло проорали из-за поворота. — Что за чертова темнотища! — голос был похмельный, но не встревоженный. Тело Робина напряглось, он ощущал явственно каждую жилку, каждую мышцу, потому что ни одна не должна была подвести. За запертыми низкими дверями почти везде было пусто и мертво, только в одной из камер, ругаясь, шевелились.
Робин бросился на похмельного стража раньше, чем успел подумать об этом броске. Аккуратно и расчетливо прижал лезвие ножа к шее, там, где наружу проступал крупный сосуд, и в пальцах отдавалось его биение.
— Молчи, и будешь жить, — шепот в ухо. — Рыжий, твою бабушку, помогай, — Робин почти шипел, и теперь ощущал, что это он старший над Рыжим, а не Рыжий — залог спасения Скарлетта и его успеха.
Рыжий ни слова не мяукнул. Вдвоем они запихали стражу в рот оторванную от его же рубашки тряпицу, вдвоем стянули с него грязный нараменник и котту в винных пятнах, вдвоем напялили все это на постанывающего сквозь зубы Скарлетта.
— Н-не получилось, — простучал зубами Рыжий, и в его руке блеснул охотничий нож.
— Серебряный, — презрительно хмыкнул Робин, и они пошли дальше, пряча клинки в длинных рукавах.
— Тш, — Скарлетт припал к стене, как таящийся хищник. Его движения были угловаты той угловатостью, которая бывает от боли или лихорадки. Но он даже не морщился — само внимание и целеустремленность.
Робин замер рядом, а Рыжий попятился в темноту. Они явственно слышали топот многих ног, лязг железа, ругательства и тяжелое дыхание — кого-то подняли спросонок.
— Назад, — выдохнул Робин. — Мы их не удержим. Бери Скарлетта под руку. Скарлетт, заткнись.
Они побежали назад, в темноту подземелья, впереди — Рыжий, на которого опирался Скарлетт, за ними — Робин, время от времени останавливавшийся и оглядывавшийся в темноту. В его руке наготове был кинжал, в рукаве — запасной нож. Шум позади свидетельствовал о том, что двери камер распахивали и осматривали каждую. Это давало немного форы. В тюрьмах никогда не сидели подолгу, поэтому узников было немного, камер — куда больше, не иначе, как с запасом надолбили в теле холма этих нор.
Рыжий на ходу шарил по стенам, сшибая паутину и отфыркиваясь. Они прикрыли дверь в камеру Скарлетта.
— Не туда! — рыкнул Рыжий. — Тут есть нора получше, — он дернул за собой болезненно застонавшего Скарлетта. Он надавил плечом соседнюю дверь, та не поддавалась, только скрипела натужно. Все-таки за плохими дверями узников не держат. Тогда Рыжий вытащил из рукава длинную железяку и ковырнул замок, жалобно скрежетнувший.
Робин прижался к стене, держа нож наготове и слушая хриплое дыхание Скарлетта и то, что творилось в подземелье. Он готов был принять на клинок первого, кого сможет, а там видно будет. Или не будет.
Дверь поддалась, и Рыжий толкнул Робина внутрь, а следом и Скарлетта. Вовремя, потому что, едва дверь захлопнулась, стало ясно — еле ушли.
— Ого, да Кевин тут отдохнуть прилег, — донеслось с той стороны. — Во храпит, пьяница.
— Живо заканчивайте, спать охота…
Одного взгляда Робину хватило, чтобы понять — они не в камере, а в пыточной. Очертания дыбы, проступавшие во мраке, он не спутал бы ни с чем. Здесь пахло кровью — значит, палач ушел недавно.
Очертания предметов проступали из темноты — мутно, но достаточно, чтобы не удариться ни обо что. Робин поймал себя на том, что видит в темноте теперь куда лучше, чем раньше. Он приспособил вместо засова кочергу и огляделся. Рыжий тем временем нырнул под низкое деревянное ложе дыбы и что-то делал там, скребясь, как мышь.
—  Что? — прошипел Робин с первым ударом, сотрясшим дверь пыточной.
Скарлетт оперся о дыбу и молчал, примериваясь к палаческим железным крючкам, разложенным на столе — кажется, соображал, что бы из этого использовать как оружие.
— Лезь сюда, — крикнул Рыжий, уже не сдерживаясь.
Тяжелый воздух и мрак в этой комнате, стены без окон, ржавая утварь смерти, щерившаяся, как челюсти с выщербленными зубами — сквозь все это идти было вязко, как сквозь воду.
—  Да позовите вы палача с ключом! — пробасил кто-то с той стороны двери. — Сила есть — ума не надо, а за дверь кто потом платить будет?
— Тьфу, вот кто всегда про деньги вспомнит.
— А ты вроде бы богач, а?
Шаги и перебранка догоняли Робина, когда он лез под дыбу, ударялся о железный рычаг, еле сдерживая ругательства. Рыжий скрючился там в три погибели, и только глаза горели, как у кота.
Под его руками была дыра или нора, как посмотреть, под коленом — каменная глыба, вытащенная, видимо, из плохого раствора. Но надо же было знать, как вытащить…
— Что там? — спросил Робин.
— Наш выход, — отозвался Рыжий.
— Я иду первым, — Скарлетт наклонился к ним, в руках у него было нечто зловеще изогнутое, как крюк или хитро выгнутый нож.
— С чего это? — осведомился Рыжий свистящим шепотом.
— Он — атаман. А тебе я не доверяю.
В дверь снова ударили — так, не от души, а от скуки. Дверь застонала, как стонал, наверное, под топором тот столетний дуб, из которого ее сделали — но не поддалась. Если бы дуб в те времена долго морили прямо в лесу, а затем оковали железом, он не поддался бы тоже.
— Угомонись ты, дурень, — пробубнили с той стороны. — Ключ принесут сейчас…
Рыжий посторонился, выползая из-под дыбы, чтобы Скарлетт мог протиснуться на его место.
— Только быстро, — сказал Робин. — Нет времени.
— Понял, атаман! — ноги Скарлетта исчезли в дыре, он морщился от необходимости опираться на руки и подпирать вековые доски плечом, но лез.
 Там потом доползи до места, где сможешь развернуться, и жди нас, — сказал Рыжий, нервно оглядываясь на дверь.
Бубнеж из-за двери стал невнятен, как будто слышался в бреду. Израненный Скарлетт лез медленно. Шаги с той стороны гулко приближались.
— Быстро, дурни! — Рыжий толкнул Скарлетта под плечи, и тот, честя на все корки святых и господа, сотворившего эти камни, провалился куда-то в темноту.
Робин пролез следом, таща не горящий факел. Над ним и под ним была толща камня, давившая своей первобытной чернотой. Робина охватил неведомый ему на поверхности страх удариться, потерять сознание и так и остаться здесь.
— Я тут, атаман! — узкий, как ноздря, проход постепенно расширялся, и в конце коцов Робин понял, что может уже не ползти, извиваясь ящерицей, а встать. Он отдышался и нащупал в кошельке под рясой свое огниво. Факел разгорался неохотно, темнота все не отпускала их. Когда Робин закончил, на новорожденный колеблющийся свет приполз Рыжий.
Они стояли в небольшом сухом гроте, стены которого, когда Робин осветил их, оказались в пятнах, — светлые, как известняк или ракушечник. Потолок был низковат, но достаточно высоко, чтобы не удариться, если идти осторожно. Локсли не слышал летучих мышей и надеялся не услышать их.
— Подержи-ка факел, — сказал Робин Скарлетту, протянул свою ношу не глядя — и шагнул к Рыжему.
— Это не катакомбы, — беспечно сказал Рыжий, — не то, что под Тауэром. Отсюда мы легко выберемся и окажемся достаточно далеко, чтобы быстро нас не поймали.
— Так значит, не получилось, — прошипел Робин, хватая Рыжего за грудки и прижимая к стенке. — Что еще у тебя случайно не получится, когда надо будет для дела? — он едва не поднял Рыжего в воздух, пригвоздил к стене.
— Полегче. Мы не те, я говорил ведь, — криво улыбнулся Рыжий. — Нам нужен молодой и сильный король, в том-то и дело.
Он не выказывал ни малейшего признака страха, только отвечал, как будто на самый незначительный вопрос. Только капюшон свалился с рыжей головы.
— А может, монашеская ряса все-таки мешает, — словно сам себе, произнес он. — Ну, я раньше не пробовал.
Робин отпустил Рыжего и рывком стащил с него монашеский капюшон и крест.
— Имя, — рыкнул Локсли, отбрасывая распятие, — твое истинное имя. Сейчас.
— Ты.., — белыми губами шепнул Рыжий.
— Истинное. Имя, — повторил Робин ледяным голосом. В его руке все еще холодно поблескивал кинжал.
Скарлетт хмыкнул и привалился к стене по правую руку от атамана.
— Гильваэтви, — Рыжий закусил губу и добавил. — А по твоему следу идут, Роберт Хантингтон.
— А ты все еще хочешь видеть меня своим королем, Гильваэтви? — прищурился Робин. — Гильваэтви, — добавил он, словно издеваясь, — Гильваэтви.
— После того, как ты меня придушил — если честно, нет, — поморщился Рыжий. — Но у нас нет выбора, — и, видя замешательство Робина, так ловко начавшего этот разговор, добавил, — по следу уже идут. Или я сделаю тебя королем, или судьба моя незавидна. Никому не прощают участие в заговоре только потому, что будущий король заартачился и отказался от трона.
Робин спрятал кинжал.
— Впредь рассчитывай свои силы, если хочешь идти со мной, — веско бросил он. — Кто идет по следу?
— Те, кто выступит за теперешнего короля, конечно, — отозвался Рыжий.
Робин замолчал на некоторое время, словно выдыхая собственную злость в спертый воздух подземелья.
— Все как у нас, — произнес он наконец. — Как у людей, будьте вы прокляты.
— Ничто не ново в этом мире, — пожал плечами Рыжий. — Это следует принять как извинения, — он потер шею.
— Если бы так напортачил кто-то из моих, получил бы по заслугам, — отозвался Робин. — Если ты знал, что тебе могут помешать, ты должен был сказать мне. Уж мы бы придумали, как соломки подстелить.
— Тоже верно, — вздохнул Рыжий. — Идемте.
Факел осветил стены, светлые, известковые, со следами кирки и копоти, но такими старыми, что Робину поначалу показалось — это его фантазия. Где-то капала вода, намывая новые пещеры, уже пустынные, потому что теперь в пещерах живут только отшельники да святые, а их немного. Ну и разбойники — да и они тоже не шибко плодятся, негде миру принять слишком много заблудших душ.
Влага поблескивала там, где до нее доставал свет. Сгустились тени. Потолок то приближался к самому темени, то уходил высоко вверх, под ногами было относительно ровно, но местами, где мягкий известняк осыпался, где встречалось им дыхание ручьев, на полу образовывались завалы из относительно мелких камней, столетиями спрессованные под собственным весом в однородную массу.
— Здесь спят мертвые, — тихо сказал Рыжий. — Держитесь поближе ко мне.
Скарлетт споткнулся и выругался. Громыхнуло железо, коротко и злобно, как будто гавкнул пес.
— Да это оружие, — хрипловато сказал Скарлетт, когда ругательства иссякли. Он нагнулся — с трудом, кособоко, как старик.
— Скажи спасибо, что о череп не споткнулся, — фыркнул Рыжий. — Когда-то здесь жили, когда еще и замка не было, и Ноттингема, какой он сейчас.
— Кто? Нечисть разная? — осведомился Скарлетт. — Нечисть жила?
— Почему нечисть? — спокойно отозвался Рыжий. — Люди. Сноу Тиенгхам…
Скарлетт поднял то, обо что споткнулся. Это был топор с вытянутым вниз лезвием, на относительно короткой рукояти, деревянной, удобно ложащейся в руку и отполированной столетиями. Его лезвие покрывали грубые узоры, словно льющиеся один в другой, переплетающиеся угловато и завораживающе, — может, поэтому ржавчины почти не было, хотя железо потемнело?
— А это — память о тех, кто выжил их отсюда, — спокойно сказал Рыжий. — Эти камни впитали много крови северян и местных, кто вырубал жилье в скалах. Никто не уцелел однажды, оттого и топор не убрали. Потом никто уже тут не селился.
Скарлетт разглядывал топор, забыв про свои раны. То ли старое железо в бурых пятнах вселяло в него новые силы, то ли пугало его, но отпустить топорище он не мог.
— Северяне, говоришь? — прошептал он.
— Обычное дело. Корабли, щиты, топоры, потом драка — и вот только топор остался. Война приходит с моря, не так ли?
Скарлетт медленно кивнул и сунул топор за пояс.
— Ножик-то забрали у меня, — пояснил он.
— Лучше бы ты этого не делал, — покачал головой Рыжий.
— Атаман, я возьму это, — перебил его Скарлетт, отворачиваясь. — А то ровно без штанов я…
Это место было одновременно притягательным и страшным, как собственное отражение, на которое после болезни не хочется смотреть. Пару раз над виском Локсли скользнула летучая мышь, пискнула и унеслась в темноту. А иногда он ощущал дыхание чего-то более потустороннего. И оно было здесь по праву, а он должен был скоро уйти.
Скарлетт больше не чертыхался — даже когда споткнулся от нарастающей слабости.
— Послушай, — спросил Робин, когда они втянулись в ритм ходьбы, медленной из-за хромающего Скарлетта, — а откуда ты знал про этот лаз?
— Я не знал, — ответил Рыжий. — Но здесь холм, а холмы говорят.
— Все-таки ты мне пригодился, — протянул Локсли. — И не предал.
— Да, — ответил Рыжий, — есть немного. Но ты сам умеешь слушать такие вещи — разрешал бы себе, чаще бы получалось.

Ноттингемский замок над темными водами Трента вздымался, как туша спящего кабана над лужей. Еле-еле вызвездило на небе, а луна и вовсе не показывалась. Смутными очертаниями было все в мире, смутными очертаниями были и они сами. А разве поймаешь очертание?
Робин отряхнул из волос мелкие камешки. Cкарлетт оперся на его плечо.
— Вверх по течению, — сказал Робин. — Пока там что.
Сонный сырой Ноттингем, растревоженный на этот раз, как муравейник, но все еще слишком медленный, чтобы поймать таких юрких мух, отпустил их из своего влажного чрева. Запахи города, тяжелые и навязчивые, звуки города, ржавчина и стынь — все оставалось позади.
Они уходили легко и весело, как будто в прятки играли. Мокрая земля пела под сапогами у Робина, лес пел, спутывая тропинки, как влажную пряжу, чтоб никто не догнал, не остановил.
Брод через Трент ждал их выше по течению и дальше от города. Свобода ждала их прямо сейчас. “Я приду…в самую долгую ночь. Я помню”, — сказал Робин.
Ему казалось, что он может все. За спиной расправлялись понемногу сильные крылья. И, как подступающий снег, серебрились.
— А еще раз за грудки подвесишь — свергну, — буднично сообщил Рыжий. — Вот как знаешь.
— Попробуй, — Робин пожал плечами.

Девушка в сером стояла над водой, ловя еле заметный звездный свет. Ее длинные тяжелые пепельные косы были распущены и струились ниже талии. Ее глаза были закрыты, а на лице блуждала страшноватая улыбка.

Следующая глава.

Facebook Comments